Image Image Image 01 Image Image Image Image Image Image Image Image Image Image

Scroll to Top

To Top

Стихи

сделано в СССР | стихи 1982-91 | входит в книгу «Ваш магнитофон», (стихи, проза), Franc-Tireur USA, 2017

входит в книгу
«Ваш магнитофон»
(стихи, проза)
Franc-Tireur USA
2017


.
.
* * *
Какой уж раз
обманчиво блаженство.
Дневной каприз
сентиментальных нас…
Тоска по неземному совершенству
охватывает лапами тотчас,
как мы к земле подошвы опускаем
и в камеру храненья — два крыла;
душа, всеизводя, всепроникая,
не дарит ни покоя, ни тепла.
Какой уж раз
обманчива природа —
придавит равнодушием дерев,
и плачет замухрышная свобода
в углу,
руками щеки подперев.
Уйдем в себя
на долгую прогулку
от правил и дрянных прерогатив.
Свидания дождливых переулков,
и воздуха дрожащего мотив,
и голоса трагическое пенье,
и волосы с пылинками воды,
и близкое совсем сердцебиенье
знакомой и неведомой среды.
Пойдем по опостылевшим завалам,
асфальтным мокрым зернам серебра,
пойдем по остывающим кварталам
в ночной поход до самого утра.
Пусть плачет невозможная свобода.
Пусть давит равнодушие дерев.
Пускай не успокоит нас природа,
и ночь,
домами небо подперев,
нам не откроет новых вечных истин,
не озарит всепониманьем вдруг…
Пойдем, ночной мой друг
и грустный мистик,
по мостовой
на наш последний круг.

1987


.
.
* * *
Печальный человек.
Печально — человек…
Печаль,
за веком век,
челом поклон печати.
Горбом в горбатый век.
За занавеской век
неслышно сыплет снег,
как расстилает скатерть
с деревьями —
черны,
с окрошкою воды
и с месивом — кутьёй,
и с сыростью смертельной.
А мы внутри скверны,
а мы уже — увы —
заражены тоской —
сонливостью постельной.
Мы кутаемся в слух болезненных обид,
в нас голос говорит и жалостью ласкает:
« Ах, в нас моральный дух и рвется
и болит!?
Ах страшно! — говорит, — и мучит,
и терзает!?»
Как от февральских слез
грез авитаминоз,
весенний бьет понос,
сверх меры ослабляя.
И мы почти всерьез
себя ведем за нос,
за кем-то уходя,
кого-то покидая.

Весенние бои —
тревоги и огни.
Ослабший организм от сырости пьянеет.
Ах, к нам опять любовь сойти благоволит!?
Ах, в нас ее надрыв зарницей пламенеет!?
Скорее витамин,
антибиотик в рот,
цинизм — антигриппин и кальций
организму.
От жалости к себе бумагу изблюет,
любовный пацифизм подвергнув остракизму…
И все-таки — весна!
Печальный человек
с печальной головой,
измятой, как подушка.
До судорог тоска —
ночь, не сомкнувши век,
за новою строкой —
недолгою игрушкой.

1990


.
.

* * *
Есть вещи —
знать их нам нельзя,
когда несут на крыльях миги,
и, как небесные князья,
мы гоним прочь друзей и книги.
И как не знать, когда хотим?
Как удержать, когда пылаем
предощущением таким,
которым все испепеляем?
Когда трагический виток
нам дарит ложь, что не уроды,
и верим, — что в морях свободы, —
испив свободы лишь глоток.
И страшным зрением прозрев,
иное — блеф,
а в буднях жутко;
от неземного ошалев,
бредут земные проститутки.
Их мучит холод даже в зной.
И, не найдя иной дорожки,
совокупляются с тоской
издерганные жизнью кошки.

1985


.
.
* * *
А ты успокойся,
задумайся.
Может быть,
все обойдется,
исправится.
Что это?
Это не сон,
это явь.
Оглянись.
И ты успокойся,
одумайся.
Стало быть,
в мире рефлексов
холодного разума
он ли спасет,
он ли выведет?
Но
правильно все безобразное.
И в предвкушении поиска.
Где же он?
Он растворяет бессмысленность.
Что же он?
Он —
это мысль голодная
перед столом и в ногах
у убитого времени.
Те ли мы?
Нет.
Мы не те, что должны были быть.
Даже не так:
мы не те, что могли бы.
И это значит,
мы те, что смогли.

1985


.
.

* * *
Хочу звездой сбежать на небо.
Хочу безумие спасти.
Собрав все силы для побега,
далекий свет произвести.
Чтоб над безволием всей волей,
всей болью каждого луча
светить лишь тем, кто сам до боли
познал, как тайна горяча.
Бежать, и там в далеких гнездах
искать последний свой приют.
Где мир безмолвствует, лишь звезды
друг другу свет свой отдают.

1985